Кирилл Тётенькин

    "Записки о театральном училище"

                             :тебе нужно записать все, что тут у нас

                                     происходит, и послать это куда-нибудь!

                                                            Тарелкина.

В каптерке

В каптёрке Настя читала пьесу, а Катя рылась в шкафчике.

- Артюр Рэмбо был великим человеком - неожиданно произнёс я, - перед его «Озарениями» преклонялись поздние сюрреалисты, в том числе Сальвадор Дали, он был жутко застенчив, но у него была железная воля и доброе сердце, когда он приехал в Париж, то был похож на молодую девицу, а умер он в страшных муках. Я восхищаюсь им. А вы вот можете мне объяснить, почему так восхищаетесь Чеховым? Ну, Кать?

- Ну как, ведь он…э…а, когда его читаешь, возникают всякие мысли… ну не знаю…

- Бесспорно. Короче не можешь объяснить, а ты, Насть?

- Не собираюсь я вам ничего объяснять, одни восхищаются, другие не могут ничего объяснить, а ничего нового ни от кого не услышишь.

Катя ушла, зашел Федя, за ним Антон.

- Федя, у нас социологический опрос: почему ты восхищаешься Чеховым? Просто у нас тут такая проблема: все восхищаются, а никто не может объяснить, почему?

Он сел напротив меня на стул:

- Ну как, Чехов, он… у него потрясающие пьесы «Три сестры» там, очень жизненные, они про нашу жизнь, вообще у Чехова потрясающие рассказы, его юмор…

- Ну понятно, но тебе лично что в нем нравится? Когда мы пришли сюда. Чехов, Гоголь, Пушкин – все они стояли для нас в одном ряду, а здесь нас приучили восхищаться Чеховым…

- Нет, ну почему? Я читал Чехова еще в школе, вообще-то я почти ничего не читал, но рассказы «Злой мальчик», там еще… Ну, пьесы у него сложные, но до его рассказов по крайней мере, я, кажется, дорос..?

- Ну как, Антон, считаешь, сойдет за ответ?

- Ну да, а что это вы?

- Ну понимаешь: все Чехов, Чехов… педагоги говорят, что он великий, и мы его обожаем, а почему, сами не понимаем.

- Ну да, а что, ты раньше не знал? - Антон вышел.

- Да знал, но интересно. Юля, почему ты так восхищаешься Чеховым?

Она побагровела и сосредоточилась:

- Я… сейчас объясню. Мне нравится его атмосфера, я его чувствую, когда его читаешь, то не просто следишь за сюжетом, а чувствуешь, что за ним что-то стоит, второй план. (потом внезапно она сделала такое лицо, как будто кто-то сильно ее оскорбил и вышла из каптерки)

- Жень, ты восхищаешься Чеховым?

Он поднял нос кверху, посмотрел в угол, с минуту глаза его выражали вдумчивость.

- Ну, бля, именно восхищаюсь? Именно восхищаюсь? Ну, степень-то разная может быть.

Подумав добавил:

- Нет, не восхищаюсь

- Зубрилин, тебе нравится Чехов?

- Ну, я тебе так скажу: я смотрел «Вишневый сад» со Смоктуновским, «Дядю Ваню» и вся эта бездейственная чушь, гениальная конструкция остается в теории, мне нужно, чтобы все было так – «фау!вау!» (он сделал энергичный жест рукой). Это как «Черный квадрат» Малевича - вот мы с Порубель зашли в Третьяковку: ну и что? Если бы нам Лариса Григорьевна не рассказала, что квадрат распадается, что он основа всего, то мы бы ничего не поняли, все это в теории. Мне не нравится. Вот, все это там: «Люди сидят, пьют чай, а в этот момент рушатся их судьбы и разбиваются их сердца». Она говорит: «Передай мне чашечку чая» , а в этот момент разбивается ее сердце, а люди сидят смотрят: «вау! гениально!» Мне не нравится.

Вечером в 18.30 была назначена очередная репетиция”Трех сестер”.

Интеллектуалы

Проснулся в девять утра, не выспался.

Как ни странно. Но курить утром совсем не хотелось, и я решил воспользоваться этим состоянием и в тысячный раз попробовать бросить. На душе вдруг стало как-то легко и хорошо – казалось, во мне пробудилось что-то чистое, светлое .

На фехтовании меня, как обычно, довели мои партнеры по отрывку, мы побросали шпаги и, громко ругаясь, разошлись в разные стороны. Все обернулись и замерли, когда шпаги с грохотом шмякнулись на пол. Сергей Михайлович, наш педагог, сказал:

- Ну, вы так не волнуйтесь: в конце концов, это не Достоевский.

Мы делали отрывок «Пеппи - длинный чулок». Пришлось закурить, чтобы успокоить нервы. После второго завтрака, я поднялся наверх и, как обычно, решил попрепираться со всеми. Я завалился на кровать, начал грызть ногти и разглядывать однокурсников, благо народу было достаточно. Оля искала у Игоря залысину. Настька переодевалась сидя на стуле, и я разглядывал ее кривые, бледные ножки. Вова матерился, Пастухов бренчал на гитаре, Куприянова рылась в сумочке. Зашел Яша:

- Угадай, Игорь, кого я сегодня с утра по телеку видел?

- Ну, кого?

- Не за что не догадаешься, эту, которая ко мне приставала!

- А!

- Такая она дура!

- Но сиськи у нее классные!

Влезла Оля:

- Разве можно полюбить за сиськи?!

- Можно! – уверенно брякнул Игорь

- А… кто ее любил…- сказал Яша, - но сиськи у нее действительно классные, а сама ну такая дура!

Вова сказал:

- Я бы не смог полюбить за сиськи.

Куприянова не выдержала:

- Что вы все: сиськи да сиськи, неужели это так важно?!!

- Понимаешь, - сказал Яша, - если Бог дал красоту, то умной быть уже не обязательно, это сочетание красоты и ума – большая редкость, если у тебя большие сиськи, можно уже и так прожить.

Пастухов бренчал на гитаре…

Зоркий глаз

На следующее утро меня разбудил телефон, хорошо, когда в такое утро тебя будит человек , которому ты рад, это был Антон. Мы поболтали минут пять, он звал меня в поездку с одной молодежной организацией .Потом зашел папа. С папой я тоже давно не виделся. Я был рад видеть его, папа заметил вермишель.

- Как вы можете есть эту …ВЕРМИШЕЛЬ!!!Я не понимаю, вот это все ваша мама, ну , что в ней есть то в этой вермишели - углеводы одни и все! А вот к примеру если сравнить ее с креветками, они и сытней и вкусней и полезней, в них и белок и фосфор и чего только нет, а в этих макаронах, ну чего в них!?

- Углеводы.

- Да, ну и все! но ведь даже по сравнению с картошкой или с рисом, это хоть и полезно и вкусно и все такое, а вермишель ее ведь и едят то только, чтобы набить себе желудок и все и живот еще от нее растет, ни вкуса , ни пользы и мозги еще не соображают, толи дело креветки, взял пол кило на двоих, их ешь и вкусно и питательно и мозги соображают и все, так, что я тебе советую, вот если с кем соберешься, так креветки самое оно. Чего ты смеешься, я серьезно. Я тебе когда-нибудь плохого советовал?!

- Нет пап.

- Ведь понимаешь чтобы стать актером, нужно ведь все так сказать прочувствовать! Как все это тонко, вот смотрю я на этих…с низу, живут, чего живут, небо коптят, прожили всю жизнь, а самого главного не поняли, как-то жалко мне таких людей, а вот приедешь к Зине в деревню, это же обалдеть, я там каждую березку готов обнять, поцеловать. Так, что вот так я ко всем этим вермишелям отношусь! Понимаешь надо во всем воспитывать вкус в еде во всем!

-Да пап я понимаю.

-Вообще очень тонкое дело! Ну ты как чувствуешь это твое?

-Да вроде

-Только ты это с женитьбой не торопись, это ведь дело такое, я надеюсь ты понимаешь?

-Конечно пап я пока не собираюсь…

Мы стояли на балконе и смотрели с высоты шестнадцатого этажа на новые цветные многоэтажки, нам было хорошо вместе, а потом я поехал в институт, а папа по своим делам.

Репетиция

Захожу в училище, ничего не предвещающее слякотное утро. Сразу за вахтой слева коридор, весь напичканный лекционными; в начале этого коридора, возле огромного зеркала (намного больше человеческого роста, в старинной оправе, в котором сразу могут поместиться несколько человек) всегда кто-нибудь толпится. Небольшой холл, лестница на второй этаж, вдоль которой развешаны портреты великих актеров и педагогов нашего театрального училища, но мы туда не идем. В центре холла несколько лавок, на которых всегда кто-нибудь валяется, огромная люстра, свисающая с потолка. Выходим на улицу и проходим насквозь двор. Заходим в одно из четырех старинных зданий, со всех сторон окружающих двор, благодаря которым он обособлен от шумных улиц центра города, поднимаемся вверх на один пролет и, завернув направо, приоткрываем высоченные двустворчатые двери. Вдоль стен коридора навалены декорации с наших дипломных спектаклей; дверь справа – это вход в зрительный зал. Дверь налево – наша каптерка, личные владения студентов – вот мы и на месте, сюда не допускаются обычные зрители.

Лениво идет подготовка к репетиции. Все ходят туда-сюда. Скоро придет педагог – нужно, чтобы к его приходу все было готово. Я плюхаюсь на диван и, не снимая куртки, закуриваю. Как обычно, я не выспался. Павлик просит не курить в каптерке, он не выносит табачного дыма, но кто его будет слушать. Белкина вертится у зеркала, что-то примеряет, в зубах сигарета. Федя матерится, при этом замечая, что, конечно, нехорошо материться при девчонках. Он злится из-за того, что в каптерке такой беспорядок, он не выносит беспорядка. Он просто взбешен, его ноздри надуваются, вены на шее взбухают, а челюсть слегка подается вперед.

— Кто вчера здесь сидел и не убрал за собой бутылки?!

Так все и сознались, вот ведь охота связываться с бывшим боксером. Не обращая на него внимания, все продолжают заниматься своими делами. От возмущения Федя краснеет, он вытряхивает переполненные пепельницы и заставляет подметать толстуху Катюху. Катя покорно берется за совок и веник. Начинаю задирать Федю, знаю, что огребу, но ничего не могу с собой поделать: докуриваю и предлагаю ему выбросить мой бычок.

— Щаз я те выброшу! Совсем охренел, малявка!

Он старше меня всего на год, но считает себя очень взрослым. Думает, что дальше развиваться некуда. Он ненавидит, когда над ним прикалываются.

Перед репетицией Вова всегда бренчит на рояле – так настраивается. В основном это всех раздражает. Вова в общем-то не занят в репетиции – он приперся сегодня в институт, как и я, от нечего делать. К четвертому курсу Вова уже успел жениться на нашей концертмейстере Вале и развестись с ней из-за чипсов. Вова композитор, но никто, его всерьез не воспринимает; мы с ним делим один гримерный столик, и у нас там скоро крысы заведутся. Толян – наш сосед по столику справа – уже давно грозится скинуть все наше имущество на пол. Он, как и Федя, не выносит беспорядка, но я все валю на Вову и каждый раз прошу его немного потерпеть, обещая завтра обязательно навести порядок.

Когда мы только переехали на эту сцену в начале четвертого курса, все сразу же кинулись занимать гримерные столики, а Вова об этом не позаботился. Потом никто не захотел пускать его за свой столик. Вован приехал из Тюмени, поэтому жил в общаге. На первом курсе там была пьянка, все еще толком не знали друг друга. Мы с Игорем случайно опрокинули шкаф, который упал на чан, в котором прямо в комнате варил картошку сосед Вована – молчаливый Пастухов. Все жутко напились, Вова, развалившись на кровати, клеил подружку нашей однокурсницы из Кременок, философствуя на тему озоновых дыр и потенциала ядерного оружия сверхдержав, и тут он неожиданно выдал, почесывая пузень:

— А вообще-то я гений, да… ГЕНИЙ! Ага.

В глазах скромницы из Кременок блеснул огонек. По распределению мне выпало спать на свободной кровати в их комнате. Все уже разошлись. Пастухов только закончил вытирать пол. Вова, выпучив глаза в пьяном бреду, лежал на своей кровати, накрывшись простыней (он напился первый раз); вдруг его впервые в жизни стошнило мощной струей прямо в потолок. От неожиданности Вова испугался и стошнил снова – в стенку. Третий раз он стошнил на пол. Потом, неуклюже запутавшись в простыне, он попытался вскочить с кровати: его стошнило во все стороны. Слезая с кровати, Вова поскользнулся и плюхнулся на пол. Вова блевал себе под ноги все время, пока он полз на четвереньках в сторону двери. И когда он снова поскользнулся чтобы открыть дверь… если бы вы видели, как Вова проделал этот номер, вы бы умерли от смеха! Я ржал полчаса, не мог остановиться. Все это время Пастухов молча стоял и смотрел – даже не улыбнулся. Когда Вова выбежал, он, не произнося ни слова, скомкал облеванные простыни, взялся за швабру и начал методично мыть пол. Скоро пришел печальный Вова. Он сказал, что убьет меня, если я кому-нибудь расскажу.

Началась репетиция. Мы с Павликом в ней не участвовали. Я курил, Павлик ковырялся в носу: короче мы бездельничали.

Зашла Юля Белкина, единственная девственница на нашем курсе.

— Хорошо быть девчонкой! – сказал я.

— Да, – поддакнул Павлик.

— Не нужно в армию идти!

— Хм…

— Одна, правда, есть неприятность.

— Да.

— Можно залететь.

— Хм…

— Но тебе, Белкина, это не грозит!

Павлик загоготал. Юля ухмыльнулась и вышла.

— А Белкина все таки сексуальная… – сказал Павлик.

— Павлик, ты о чем-нибудь мечтаешь?

— Да.

— О чем? Только не говори, что о театре, о ролях…

— Хм… хорошо, не буду. Ну, о дорогих машинах, о женщинах, о богатстве, о славе… Знаешь, что меня мучает!?

— Что?

— Антисемитизм! В том смысле… Знаешь, какой в провинции потенциал, и никому ничего на хрен не нужно, всем все по фигу …и мне тоже, эта лень русская (вообще-то Павлик на половину немец), знаешь сколько народу кому все по фигу, а кому то не по фигу, они учатся, работают, добиваются власти и руководят, но они другой национальности… понимаешь?

— Угу.

— Я бы тоже хотел жить так, как они, управлять, властвовать. Хорошо жить, красиво, только мне лень…

— Знаешь, Павлик…

— Что?

— Мы обречены.

—Что?!

— Мы с тобой обречены!

— Чего!?

— Я это понял, Павлик… мы обречены.

— Да пошел ты! Я не обречен, нет, Мамочкин, я – НЕ ОБРЕЧЕН!

— Ты тоже…

Конечно, я просто валял дурака.

— Понимаешь, Мамочкин, нужно побывать в армии где-нибудь в глубинке – с такими же русскими парнями, как и ты…

— Нет, Паша, эта романтика не для меня.

— Ты вообще в провинции бывал?..

Павлик все время жалуется, что он очень бедный. Поэтому считает, что ему все должны. Можно сказать, что он настоящий зануда, поэтому его никто не любит. Даже не знаю, зачем я с ним связался на четвертом курсе, наверное, всем назло. От него даже сосед переехал, поэтому он теперь живет в персональной комнате в общаге. Еще он жутко любопытный и вечно сует нос не в свои дела – на первом курсе мы с ним из-за этого подрались. Я отшил его, когда он меня совсем достал, а его это, видите ли, обидело. Он предложил мне извиниться в присутствии некоторых однокурсников; в противном же случае предложил выйти. Я принял вызов. Надо отметить, что до сих пор горжусь. Мягко говоря, мы с ним в разных весовых категориях, и соотношение не в мою пользу. Мне повезло – даже следов никаких почти не осталось, а он себе руку выбил, так старался. В общем, торчали мы в этой каптерке целый день, были противны сами себе, но не было никакого желания оторваться от дивана и заняться чем-нибудь полезным.

Из основных событий дня – у меня от курения разболелась голова. Выходя, Павлик заметил огромный магнитофон, который Витя одолжил у третьего курса.

— А чей это магнитофон?

— Мой. Бери, пользуйся!

— Может, его в общагу? Хум—хум (он сам себя рассмешил), а чьи это ботинки?

— Витькины. Хочешь, забери в общагу!

Танец

Больше всего ненавижу танец. Еще, конечно, сценическую речь – при всём уважении к нашим педагогам. Я вернулся после болезни и стоял, оперевшись о станок, в белой футболке, заправленной в черные облегающие лосины, как и все остальные ребята (кроме Вовы, потому что он по ошибке купил себе вместо лосин гимнастический комбинезон и стал вылитый пингвин). Я наблюдал, как все остальные танцуют новые – разученные за время моей болезни – танцы. Повторять за ними не было никакой возможности, потому что они носились по всему залу и свободного места совсем не было, хотя Шнейдер – наш педагог – тут со мной бы не согласился.

Зачем этот танец вообще нам нужен, мы же не в балетную школу поступали? Полтора часа физического издевательства от маньяка Шнейдера – эта не какая-нибудь ритмика или бальные танцы, это настоящая пытка. Вначале ровно час идет станок, приходится одновременно следить за выворотностью ног, держать прямо спину, смотреть, чтобы не ходили ходуном бедра и плечи, тянуть носок и еще следить, чтобы не напрягалась оттопыренная в сторону рука. Пот льется с тебя ручьем. Десять гнусных упражнений по несколько минут. Вначале делаешь их с левой, а потом с правой ноги, а если Шнейдер останется недоволен, то придется еще повторять. Надо ведь еще их все запомнить, а он, как назло, меняет их каждый месяц. Конечно, когда я пришел после болезни, то все поменяли, а он еще издевается.

— Мамочкин, отпусти станок, что ты так в него вцепился!

Конечно, отпусти я сразу же, грохнулся бы. И потом еще сам танец минут сорок, но это хоть интереснее, чем эти упражнения. И так у половины курса уже мениски повылетали из-за этого танца… Я, правда, точно не знаю, что это; ну, в общем, где-то в коленке. Теперь ходят все перебинтованные, а если он один раз вылетел, то, говорят, всегда теперь будет вылетать – считай, что инвалид на всю жизнь. Поэтому я не очень-то стараюсь. На первом экзамене, как сказал Шнейдер, я превзошел сам себя, но это было еще на первом курсе. Так что теперь я знаю, что Шнейдер знает, что если я захочу, то могу хорошо танцевать. В принципе, мне этого достаточно. Раньше я всегда халявил, не понимал, зачем нам нужен этот классический танец; думал, с девятнадцатого века просто забыли отменить эту дисциплину, потом дошло, что здесь так не проскочишь, ведь каждые полгода экзамен, все училище препирается посмотреть. К тому же в каждом семестре я обычно заболеваю и из-за этого много пропускаю, а потом приходится догонять. Иногда выходит неплохо, но чего мне это стоит! Шнейдер говорит, чтобы мы занимались дополнительно, вне занятий. Ни разу не видел, чтобы кто-нибудь занимался самостоятельно этой гадостью. Мне кажется, Провидение не хочет, чтобы я занимался танцем. Один наш педагог говорит, что танец развивает тягу к прекрасному; у меня же он только злость и ненависть развивает. Теперь Шнейдер на меня обиделся из-за того, что я не слишком-то стараюсь и на экзамене не смогу как следует блеснуть, продемонстрировав всем, какой Шнейдер молодец, что научил так красиво танцевать нас. Поэтому он меня игнорирует, не делает никаких замечаний, потому что их нужно еще заслужить, так что теперь считается, что я плохо танцую.

Вечно приходится делать то, что тебе не нравится, и я в некотором смысле постарался так, что когда Шнейдер через несколько занятий распределял пары, он поставил меня с Тарелкиной. Наверное, решил, что мы подходим друг другу. Тарелкина, как и все в душе, ненавидит танец, но считает своим долгом стараться изо всех сил, при этом если говорить по правде, у неё не очень-то получается. К этому времени я уже почти все выучил, но опыта у меня было маловато, потому что все время я только наблюдал за всеми со стороны и пытался повторять, путаясь у всех под ногами. Не хотелось все же танцевать хуже всех – мне досталась сильная группа. Приходится соответствовать. Но Тарелкина хотела танцевать с Пастуховым: благодаря ему она могла показаться лучше, потому что Пастухов очень хорошо танцует. Он занимался танцами полтора года, когда учился еще в театральном в своем городе, при том что старание как-то гармонично сочетается с его натурой. И Тарелкина была очень недовольна тем, что её поставили со мной. Она даже не пыталась это скрыть. Мне это жутко действовало на нервы. Когда мы перед началом встали в танцевальную позицию в паре, она вцепилась в меня, воткнув свои ногти мне в кожу. Как только зазвучала музыка, она потащила меня зачем-то гораздо быстрее, чем требовалось, при этом оскалив зубы, пронизывая меня ненавистным взглядом. Помимо того, что я в первый раз танцевал в паре и ни черта не понимал, путаясь в ногах, во время движения мотая головой в разные стороны, подсматривая за остальными, мне приходилось еще и вкладывать много сил в то, чтобы оказывать сопротивление этой дуре, мешавшей мне. После каждой моей ошибки она чуть не лопалась от злости и зачем-то дергала меня, от чего я заваливался в разные стороны, убыстряла темп и вцеплялась в меня еще сильнее. Я больше так не мог: это было уже слишком. Терпение мое лопнуло. Тем более в таком танце запоминать движения было совершенно бесполезно. Я тормознул и, сжав ее посильнее, но не слишком, так чтобы она отцепила свои коготки, и тряхнул её. Она взревела как шизанутая и, подпрыгнув, истерично отлетела от меня, как будто я отдавил ей ногу, вопя на весь зал, так что Шнейдер остановил танец. Она кричала, что не будет со мной танцевать, потому что я не на что не годен. Все остановились и отступили, испугавшись её криков, и уставились на меня, стоящего в одиночестве посреди зала. Как же мне тогда захотелось задушить Тарелкину… До сих пор хочется.

Экзамен по вокалу

На носу был экзамен по вокалу, для меня это была катастрофа, пел я препаршивейше, в начале года я выбрал себе сложнейшие песни да вдобавок приторно жизнерадостные, видимо это соответствовало моему оптимистическому настроению на тот период, теперь же я постоянно хандрю, голос мой приобрёл какую-то хрипотцу и вздумал иногда исчезать, чтобы понять это не нужно быть особым экспертом по вокалу я явно ощущал, что не тяну эти песни и исполняя их выгляжу посмешищем, меня бросало в дрожь при одной мысли об экзамене. Первый прогон подтвердил мои опасения, когда я вышел к роялю и на меня нацелились ехидные взоры однокурсников я был размазан и все веселые песни пробубнил себе под нос, ни попадая ни в одну ноту. После меня пели так же однокурсники, которым медведь на ухо наступил, совершенно безголосые они пытались обыграть песню с точки зрения актерского мастерства и при этом выглядели довольно жалко, так, что можно было умереть со скуки, я вероятно выглядел еще хуже и я решил, что вокал сдавать не буду ни за что. Потом пел Вова в какой-то момент он так разошелся что не взял правильно ноту и так сфальшивил что все расхохотались, это было дико смешно, но отсмеявшись все продолжили спокойно и смиренно как принято его слушать, а я не мог у меня началась истерика. Только мне удавалось успокоиться как вдруг подкатывал следующий приступ, я прятал лицо в ворот кофты, меня трясло до коликов и ели удавалось не ржать в голос. Из-за меня заражались остальные, таким образом я провоцировал непрерывный ржач однокурсников, что сбивало поющего Вову и выводило М.П. педагога по вокалу самую чудную женщину в нашем училище. Я пытался сдерживать себя, но у меня ничего не выходило, какое-то время я надеялся, что мне удастся это побороть, в надежде на это я не решался самовольно покидать класс, пока М. П. не выставила меня. Через какое-то время я встретил М.П. в коридоре.

— Ах вот ты оказывается какой! Я думала ты хороший, спокойный мальчик, а ты псих, настоящий псих!

Только она говорила это таким тоном совсем не осуждая а скорее удивляясь.

— У меня съемки в день сдачи, так что я наверное не смогу прийти на экзамен!

— Ох не ври мне, пойдем со мной.

Мы зашли в класс вокала.

— Садись. Что с тобой случилось? Чего ты боишься.

Я явно не заслуживал такого отношения со стороны лучшего в мире педагога по вокалу, так и есть, это все знают. Мне стало стыдно, что во мне так принимают участие я не имел на это права.

— Я не знаю у меня ничего не получается голос куда-то пропадает…

— Чего ты выдумываешь, всё у тебя нормально, ты можешь это сделать, я уверена, иначе бы не дала тебе этих песен и ты их пел и пел хорошо, с тобой что-то случилось ты какой-то мрачный последнее время. Ладно я тебя валить не собираюсь, если не хочешь я тебя не выпущу, зачем мне тебя подставлять, но ты на следующем прогоне мне споешь и споешь хорошо, ладно.

— Хорошо, но…

— Я знаю что ты можешь и когда педагоги закрыли на тебя глаза на втором курсе, я с ними была не согласна, так нельзя, я видела как ты играешь, это хорошо. Нет правда, ты молодец, я не говорю, что это выдающаяся роль, но ты доказал что можешь, так что не надо мне тут претворяться и вообще как так можно, нельзя бояться петь, ты не перешагнёшь этот барьер и он всегда останется на твоей совести, а если потом в театре тебе придется петь?

— А я может вообще не хочу в театр!

— Как не хочешь, а чего же ты поступал?!

— Сам не знаю, классная руководительница посылала в цирковое эстрадное, а я перепутал, а куда мне еще было идти.

— Ах ты, чего же ты хочешь!

— Мне кино гораздо больше нравится.

— Ну вот видишь… а на счет песен, ты почитай текст, подумай что тебя в них волнует…

— А если меня ничего не волнует, вообще ничего, если мне на всё плевать и я ничего не могу с этим поделать, просто плевать, на чьи-то проблемы, на смерть, на всё…

Я еле сдержался чтобы не разреветься, я сам такого не ожидал, со мной из наших педагогов так еще никто не говорил и не проявлял такую заботу, но проблема в том, что я заранее знал, что не оправдаю этого и всё ровно не решусь сдавать экзамен, мне даже пришлось отвернуться чтобы не было заметно моего расстройства, это было уже слишком.

— Ну как же так ничего не волнует, так не может быть ты еще слишком молодой, это пожилым людям часто не до чего нет дела они устали от всего…

— Конечно иногда это проходит, но потом снова всегда начинается и нужно претворяться чтобы никто не заметил, а я не хочу лучше вообще ничего не буду делать, а тут всё время приходится притворяться, а мы целыми днями только и торчим тут!

— Ну конечно я тоже против, что вас здесь держат с утра до ночи, когда мы учились нас отпускали часов в шесть, мы могли погулять сходить в консерваторию, в театр подышать свежим воздухом. Я жива еще потому только какой у нас дом был и как мама меня воспитывала, а у нас вовсе не дворец был, а полторы комнаты в коммуналке, как-то в дверь еще до войны постучала мамина студентка, ей идти не куда было и она естественно осталась у нас жить и всех принимали, а сейчас люди все сами по себе, отстраняются от чужих проблем и по телевизору сейчас что показывают, это же ужас и что происходит, это кошмар, тогда все было по другому, конечно и преступность тогда была, но люди были другие, порядочнее, если мы приходили на каток во дворе, то дворовые хулиганы все говорили — Сторонись ребята девчонки идут! — и все расходились уступали место, конечно негде черпать вдохновение, но ты не переживай, улыбайся, тебе хорошо когда ты улыбаешься, а то ходишь такой мрачный, просто умираешь, ладно, договорились?

— Ага, спасибо…

— Давай заходи завтра.

И так спокойно М.П. про все рассказывала с такой простотой и добротой, слушать было очень приятно, хотя мне всё равно хотелось убежать из кабинета, я знал что у меня ничего не получится и на кафедре я обязательно провалюсь, жаль было расстраивать М.П. и я пообещал что постараюсь.

В день сдачи вокала появляться в институте мне было категорически запрещено. Последние три дня я ходил по институту с выражение муки на лице, терзаемый угрызениями совести Вообще то ни о чем конкретном мы с М. П. не договорились, но по моей печальной физиономии и так всё было видно, наверное мне полагалось преодолев себя героически явиться на экзамен и гениально спеть, но я этого не сделал. Когда я оказался в центре в первом часу то осознал что идти мне не куда и делать абсолютно нечего, еще я все время думал о экзамене какие там все сегодня расфуфыренные, волнуются и мне становилось плохо. До того момента когда кончится экзамен и разъедутся все педагоги и мне можно будет вернуться вроде как со съемок, уйма времени. Правда погода была отличная, солнышко легкий ветерок, только настроение паршивое хоть в луже топись и непрерывные потоки людей среди которых даже остановиться нельзя, как будто засосет в круговорот, даже подумать спокойно постоять как-то неловко, прямо чувствуешь что мешаешь всем суетиться и когда идешь не спеша жутко всех раздражаешь, прямо какая то фобия вроде никто даже не смотрит, а всё кажется, что укоряют тебя за трусость в сольном пении будь оно трижды не ладно.

Последний спектакль

Сегодня мы играли последний раз один из наших дипломных спектаклей, все персонажи после своих последних реплик говорили ВСЕ эта такая традиция все всёкали весь спектакль, в этом спектакле занят весь курс и у каждого по несколько ролей. Ничего конечно если роль приличная и как раз удалась, можно всёкнуть, а в маленьких ролях идиотизм. Я тоже поддался всеобщей всёмании и ВСЁкнул перед уходом в роли буденовца (самая маленькая роль, я там в шинели до пола и буденовке на глазах так что и лица не видно, я вбегаю с командиром и тут же убегаю). Те кто играли главные роли отвсёкавшись все в слезах и соплях заходили за кулисы с очень серьезными лицами, важно садились на стулья и диваны не обращая ни на кого внимания, а все остальные хлопали их по плечам, поздравляли, обсуждали их удачные реплики

— Как ты сказал ВСЁ ну молодец!

— Да я вообще я сегодня да…

— Здорово, здорово, поздравляю…нет правда ты сегодня как то особенно..вот это вот прямо …я смотрел из-за кулис!!!

— Да, да, спасибо…

Я и сам надо сказать проникся всеобщим настроением, прямо чувствую что я не я, а комендант станции (эта моя вторая роль в этом спектакле чуть побольше первой, но тоже клевая, я там весь замотанный шарфом так, что лица тоже не видно и в шинели до пола и всё время трясусь от страха, боюсь что меня повесят), ну и тут я тоже конечно ВСЁкнул не удержался. Вечером будет грандиозная пьянка, все будут строить важные лица, толкать тосты, дуры будут реветь, все будут обниматься, вспоминать всё, конечно напьются в стельку! Я тоже пойду, что дома то делать, вдруг какая-нибудь дура захочет меня соблазнить на прощание, такое нельзя пропустить, конечно вряд ли это произойдет но помечтать то можно.

А вот еще я сегодня видел голенький задик одной третьекурсницы, у нас параллельно шли спектакли, у них премьера, а у нас последний и в антракте она не успевала переодеться и поймав меня в коридоре, попросила меня помочь застегнуть ей платье, а задний вырез был немного ниже талии и я случайно увидел, это было превосходно, две половинки кругленькой стройной попки и розовые трусики, не могу её забыть так прямо и стоит перед глазами эта попка курносой, голубоглазой, девчонки, которая так мило нервничала, торопилась и переживала.

День выпускника

Всех выпускников театральных училищ пригласили в дом актёра на день выпускника. Такая тусовка собирается в конце каждого учебного года. При входе выдавали цветные кепочки с надписью дом актера я свою потерял ночью уже где-то в Гитисе и фарфоровые ключи на ленточке символизирующие что двери в дом актера теперь для нас всегда открыты, свой я разбил в пьяной дуэли на ключах уже с кем не помню. Наш курс приперся первым для студентов было только вино и к тому моменту когда все собрались мы уже его естественно выпили и натырив пепельниц во всю курили, короче выделялись как могли, конечно не обошлось без шуточек обсерающих другие актерские школы. Я увидел Диванову, она сидела за параллельным столом и изображала как я выпендрёжно курю и как будто я уже напился, эстрада, что тут добавить. Началось все с торжественной музыки и речи директора дома актера Маргариты Элеоноровны. Потом двое ничем не примечательных ведущих выпускники прошлого года начали гнать обычную для подобных случаев пургу, никто их не слушал, все гремели вилками ели не стесняясь, нас поздравили всё как полагается и все училищи и академии начали по очереди показывать короткие и несмешные капустники, никто как видно старательно не подготовился, а потом все преподы толкали нудные старческие речи с моралью, но совершенно бездарные, скукотища смертная, меж тем мы уже послали Витька за выпивкой, недаром говорят у нас самое пьющее училище. Скоро он вернулся, потом был розыгрыш, каждому при входе давали номерок, наш Витя выиграл первый конкурс и его должны были повесить в рамочке под стеклом в специальной памятной комнате рядом с Далем и Меньшиковым, ему даже эту рамочку вручили, только он её тут же разбил уже в пьяном виде. Еще пару тупых конкурсов и начались, тосты, крики, свободное общение, появился Дима наш с Дивановой одноклассник, в красной кепке набекрень, все выпускники нашей школы сгрупировались вокруг невзрачной тумбы, но особо болтать нам было не о чем и все разошлись, Диман вылитый Вэл Килмер — Да я вообще, последнее время — рассказывал Диман — живу как блин Артюр Рэмбо! Каждый день напиваюсь в дребады, курю, трахаюсь, короче прожигаю жизнь и так себя хорошо ощущаю, просто вообще. Никуда не показываюсь ни в какие эти театры, нахрен всё! Устроить что ли здесь дебош, а ну всё нахрен скукотище!

Потом все начали петь песни со сцены, но ГИТИС эстраду конечно было не переплюнуть как наши не старались, а какая-то симпатичная стерва все ходила между всех и ко всем приставала

— Ребята, ну может хватит, давайте прекратим это безобразие!!!

— Какое ?

Недоумевали все

— Ну это!

И она показывала в сторону сцены

— Зачем нормально, пусть поют!

— Ууууааа!!!

Хватаясь за голову она шла приставать к остальным. Потом уже напившись от какой то стихийной сумасшедшей скуки мы начали валять дурака и пошли по коридору падая на колени перед фотографиями всех наших великих современных актеров, там еще по всюду были эти шарики накаченные гелием и кто то раскупорил один, вдохнул в себя и начал говорить таким смешным лилипутским голосом и все начали за ним повторять, у некоторых в охапках было по десять шаров и все дышали гелием и болтали такими дурацкими голосами и ржали, что от скуки не придумаешь, это разрослось в какую то эпидемию, все шарики растащили и все ржали и болтали, даже преподавателей заставили подышать и они уже со сцены что-то говорили таким голосом, а потом началась дискотека и на сцену полезли все кто еще не свалил. Вообще народу еще было достаточно, все преподаватели уже ушли, только Маргарита Элеоноровна сидела за столом возле сцены и умилялась, приятная старушка. Танцевали все до одури, за выпивкой все сгоняли уже по двести раз, кто еще не напился, нерешительно дергались возле своих мест, я тоже не выдержал и забрался на сцену, оргия была в самом разгаре, водку уже покупали в три дорого у официантов, Дима молол какую то чушь, мы бесконечно чокались, пили, носились, орали. Когда уже все нормальные разошлись, появились официанты со своими столиками на колесиках и начали убирать со столов, а времени еще десяти не было и тогда вся пьяная шалупень поехала на лифтах вниз и вывалила на улицу. От Гиттиса в этом году выпускалось аж три курса поэтому всех кто хотели продолжить пьянствовать позвали в гитис и я с остатками нашего курса и с Диманом и с его однокурсниками поехали со всеми. Там во дворике тусовалось куча студентов куда мы и влились и все орали, ходили кругами, пели под гитару, обнимались, плакали, встречались, расставались и конечно бухали. Из знаменитостей был только один герой ералаша, он раньше учился в Гиттисе, а теперь перевелся к нам из-за какой-то темной истории. И ничего там не было веселого и интересного, только все почему то не расходились, а чего то ждали, все о чем то болтали, еще что то уже избитое орали под гитару которая ходила по рукам, уже охрипшими голосами, какое то идиотское столпотворение кучи пьяных подростков, надежд и воспоминаний, заливающих в себя алкоголь, красовались и выпендривались, я болтался среди всех и тоже почему то не уходил, а потом Диман напился разделся и начал носиться по всему двору и орать что то несуразное, может ему хотелось чтобы на него обратили внимание а может он напился до чертиков, потом его какая то девчонка одела и успокоила, он уже и стоять то прямо не мог, всё шептал мне на ухо что хочет трахнуть Катьку, мы с ней тоже в одном классе учились. Немного оклемавшись Диман позвал меня с собой, он с однокурсниками собирался к какой то девчонке домой у неё не было родителей, Диман обещал, что там будет травка, от нечего делать я поехал к тому же он как-то настырно меня звал, знакомил со всеми, всячески рекомендовал

— Илюха! Мой одноклассник! Вот такой парень! Из такого то училища!

Диман был у них главный заводила, все приветливо со мной болтали среди них я совсем не чувствовал себя чужим они собрали всех своих, Димана несколько раз приходилось вытаскивать из толпы и мы наконец поехали с криками, шариками. Это оказалось где-то очень далеко, по дороге мы купили еще выпивки.

Мы запёрлись домой, уселись на кухне, пили, болтали, хозяйка квартиры натырила с банкета кучу еды, потом приехал какой то чувак и всех пьяных вдребады накурил и так всё стало клево, трава у него оказалась чумовая. Я пошел на балкон начал рассказывать хозяйке квартире про звезды, я вдруг представил, что я тот учитель астрономии из пьесы которая у меня никак не получалась в институте, но она от меня куда то смылась, в батарею стучались соседи, меня плющило по полной я торчал между балконом и комнатой и мотался от звезд к девчонке, которая сидела на кровати и всё гнал, гнал, про звезды, вселенную, а она с таким интересом слушала, что я еще больше заводился, а она такая сонная все сидела, сидела, а потом буркнула

— Ху, клёво…

Улыбнулась и вырубилась, потом я затащил на балкон третью, последнюю девчонку самую страшненькую и продолжил, а она сначала слушала внимательно, а потом когда я дошел до того места где рассказывал о том, что открыл звезду, она удивившись спросила

— Ты открыл звезду !!!??? Да он же монолог свой читает, ах ты засранец, так ты монолог свой читал?!

Потом я забурился на огромную кровать, между той, что отрубилась и краем дивана, а та страшненькая легла возле первой и еще какой то парень рядом с ней и вдруг когда я уже собирался заснуть, та которая вырубилась вдруг проснулась и начала гнать какую то дребедень и гоготать я такую бредятину от девчонки никогда не слышал, к ней подключилась еще вторая и они уписывались от хохота, мы с этим парнем тоже иногда не выдерживали и посмеивались над их ахинеей. Может надо было попробовать к ней поприставать, но кто их знает какие у них обычаи, может она бы и не прочь была, но все таки я с ними в первый раз как то неудобно. И только они затихли зашел какой то парень что то крикнул и плюхнулся на диван, я аж на пол свалился, под диваном куда я упал кто то дрых на матрасе, в двух приставленных друг к другу креслах тоже, я прошелся по квартире, в соседней комнате на кровати ежились трое и остальные спали на полу накрывшись куртками. Я зашел на кухню там на стуле полулежал Диман в отрубе лицом почти доставая до пола, за столом сидела хозяйка квартиры с каким то парнем, я решил поехать от сюда, было около восьми утра, Диман очнулся он был в хлам, он прогнал что то несуразное, на прощание он улыбнулся и отключился.

Алина

Вчера был День защитника родина и наши девчонки по традиции готовили нам капустник так же как и девчонки третьего курса где учится Алина своим парням. Всё училище готовилось к представлениям, мелькали накрашенные завитые девчонки, парни с пакетами набитыми выпивкой, все педагоги к вечеру уже разъехались по домам. Парни нашего курса торчали в коридоре ожидая пока девчонки закончат приготовления, ожидание повергло нас в эйфорию .Федя боксер не пропустил ни одного студента чтобы не прикольнуться над ним, все подкалывали друг друга и пили пиво, приготовленное на пьянку, Витя пришел со своей девушкой, пару раз проходила мимо Алина. Сначала праздник назначили на семь, потом перенесли на восемь, в итоге началось всё в девять, девчонки не успевали, готовили что-то особенное. Нас запустили в зал в котором из света горели только двести маленьких свечек расставленных вдоль сцены, дымились благовонии, негромко была включена запись из какой-то порнухи вместо музыки, на зрительских креслах лежала стопка белых простыней в которые мы должны были завернуться как Римляне и оповестить о нашей готовности, мы исполнили всё покорно. Из динамиков зазвучала детская музыка, на сцену под разноцветный свет прожекторов вывалили наши девчонки с косичками в детских платьицах с шариками, они прыгали на резиночке, их юбчонки едва прикрывали задики, гольфики до колен это заводило покруче стриптиза, они отлично справились с изображением выпускниц детского садика, мы не скупились выражать свои эмоции,затем музыка сменилась на Тарантиновскую из от Заката до рассвета, толстуха Катюха в костюмчике ели прикрывавшем её несравненные формы вынесла бутафорский фонарный столб (декорация к одному из наших дипломных спектаклей) и немного покрутилась вокруг него. За Катюхой вылезли все остальные, но теперь в более откровенных нарядах, особенно хороша была Настя в блестящем коротеньком платьице, она танцевала широко расставив ноги и страстно закидывая голову назад, так что ее завитые светлые волосы очень сексуально падали на лицо. Две из них подошли к нам и начали раздавать открытое пиво, Зубрилину который не пьет выдали лимонад. После танца все были уже на взводе и рвались на сцену, но тут девчонки вытащили на сцену женатого Игоря и уложив его на сцену начали поливать пивом и взбитыми сливками, гладит и целовать при этом глаза ему завязали для остроты ощущения, он не стеснял себя и лапал всех без исключения это потому что он очень красивый. Федю боксера например помыли гелем и облили водой из тазика, из-за того что он чересчур чистоплотный, Любителя оперы Гришу заставили петь и едва он открыл рот у него начали брать автографы и изображать фанаток которые готовы его растерзать. Яшу укутали в одеяло и кормили из бутылочки с соской, Анатолию читали стихи и поили молоком. У всех при этом были завязаны глаза и никто не знал что будет с ним это ужасно щекотало нервы, мы от этого балдели, все кричали, свистели и хлопали. Когда мне развязали глаза я стоял на конструкции изображающей нос корабля, со всех сторон меня обмахивали веерами имитирую ветер, звучала Селин Дион May heard will go on, передо мной стояла Света,она хотела чтобы мы взялись за руки как в Титанике. Парни из зала кричали:

— Сделай же что-нибудь!

— Что! Что я должен сделать?!

Света сказала:

— Ты должен меня поцеловать.

И она закрыла наши лица от всех. После представлений мы должны были объединиться с третьим курсом для продолжения празднования, скоро они пришли только не пришла Алина. За весь прошедший учебный год мы так не разу нормально не поговорили, я ужасно соскучился и находился к этому моменту в подходящей кондиции. Было около одиннадцати вечера цепляясь за стены я доковылял до их зала где и застал Алину собирающуюся уходить. Я уговорил её зайти к нам не на долго, описав в красках происходящее веселье. Мы немного поболтали о кино, потом её однокурснички подлые мерзавцы вытащили её на медленный танец, мне досталась Катюха. После танца Алина сказала что ей нужно уходить, что она и сделала незатейливо со всеми распрощавшись, к этому моменту я уже не мог сдержать себя я поперся за ней нагнав её на ступеньках, которые идут от нашего зала к коридору (где уже кто-то наблевал) среди декораций от наших спектаклей, неуклюже наваленных по обеим сторонам. Еще в зале я предпринял пару попыток затеять разговор, который она резко оборвала, может этим я и спугнул её. Теперь же я настаивал на том чтобы Алина уделила мне минуту и тогда я от нее отстану. На что Алина покорно согласилась видимо надеясь таким способом легко от меня отделаться. Столько мыслей было в моей голове, столько важного я должен был сказать, но только три из них мне удалось вспомнить и озвучить. 500 тысяч раз я сказал что люблю её, примерно столько же что она все время мне снится и чуть поменьше что я всё время о ней думаю, добавляя лишь незначительные нюансы вроде того что, люблю только её и никого больше, что понял это давно, что готов умереть ради неё хоть сейчас и что никто мне больше не нужен. Язык к тому же у меня здорово заплетался, я сказал что думаю о ней с того момента когда увидел ее в танцевальном костюме когда она шла с танца будучи еще первокурсницей. Говорил я наверное очень долго и вероятно вдохновенно, Алина терпеливо меня слушала заложив руки за спину и оперевшись о стену, всё время кто-то проходил мимо задевая за декорации и нецензурно выражаясь и непременно потом извиняясь за то что своим хождением прерывает наш интимный и судя по всему очень важный разговор.

Поток людей не прекращался все три часа что я мучил Алину, после люди начали проходить большими группами в куртках и не возвращаясь. Сначала Алина даже иногда мило улыбалась вызывая мой восторг и предавая моим речам вдохновения и я повторял все уже неоднократно сказанное с еще большим запалом и мог проделывать это в тот момент бесконечно. Мне казалось время замерло.

— Ты удивительная, ты необыкновенная, я просто хочу чтобы ты это знала, ты самая уникальная из всех кого я знаю, ты совершенна!!!

Алина уже видимо утомилась слушать излияния верного трубадура по началу казавшиеся забавными, наконец не выдержала и сказала:

— Вот ты всё говоришь, как там Гамлет слова, слова, слова…а действий то мало, ну ты ведь меня совсем не знаешь, я какая есть в жизни тебе не нужна! Ты всё себе придумал у тебя всё происходит в твоих фантазиях , а я тебе не нужна, ты ничего не сделал чтобы меня добиться, ну хоть что-нибудь чтобы я могла поверить что ты любишь меня по настоящему!

Я был так растерян что даже не знал что сказать

— Прости…ты наверное права.

— Зачем ты соглашаешься!

— Можно подумать что это что-то бы изменило ты все сама выдумываешь, что бы я не сделал тебе было бы все ровно, потому что я тебе не нравлюсь, всё это бесполезно. Я тебе безразличен!

—А откуда ты знаешь! К тому же все эти пьяные разговоры они ничего не значат если бы ты смог повторить все завтра…

— Да ты издеваешься, это же очевидно, что я бы никогда не решился все это сказать на трезвую голову, а если скажу разве это что-то изменит?!

— Вот видишь ты опять, а если…ты ничего не делаешь, как я могу узнать тебя, ты доволен тем что любишь тебе больше ничего не надо, это и обидно.

— Да что такое черт возьми!

— Не ругайся

— Нет уж извини, ведь я тебе не нравлюсь, ты всё это говоришь просто так, ты играешь, кокетничаешь, что бы я не сделал это не поможет, ты просто издеваешься.

Она ухмыльнулась как-будто я поймал ее.

— Я гадкая да?

Я только подумал что если бы вдруг я ей хоть чуточку нравился она могла бы дать мне какой-нибудь знак, я бы уж не упустил этой возможности и вообще еще не известно как бы это на меня подействовало. Но после всего этого я вдруг осознал что нам никогда не быть вместе надежда стерлась окончательно и безвозвратно и я вдруг почувствовал что больше не хочу любить Алину, но желание добиться недосягаемого только усугубляло мою любовь. Меж тем было около двух часов ночи, почти все уже разъехались мне надоело стоять и спорить я понял что нам больше не о чем говорить. Я хладнокровно спросил

— Ты едешь домой?

— Нет. А что? Я может останусь тут
— Тогда пока

И я даже чмокнул её на прощание так что Алина ударилась головой о стенку. И сделав жест рукой символизирующий безысходность я пошел обратно вверх по ступенькам твердо решив оставить Алину позади. Еще был момент когда разгорячившись она сказала

— Ну сделай же что-нибудь, вот хоть сейчас, давай докажи мне прямо сейчас ну!

От такого напора я растерялся, не знаю что я должен был сделать, но в тот момент мне уже ничего не хотелось может она хотела чтобы я спрыгнул с крыши или страстно её поцеловал, но все эти выходки меня ужасно раздражали к тому же еще было полно людей и все это бы превратилось в сплошную показуху и я ничего не сделал на этом всё и закончилось. В зале еще оставалось несколько человек пьяные в слюни Игорь и Яша, какие то девчонки, пить я уже не мог, мне было очень грустно, я зашел в каптерку повалился на старый диван и задрых. Передвигаться в сторону дома или общаги не было сил. Спасибо Яше он растолкал меня и забрал от туда вместе с Игорем, нас подбросила Тарелкина, которой Игорь всю дорогу мешал вести машину, то дворники включал, то зеркало закрывал рукой. Валил снег, было очень красиво, когда мы вышли из машины Яша начал объяснять Тарелкиной обратную дорогу, я отвернулся на секунду покупая сигареты, а когда повернулся то никого не было, кроме Яши, только на снегу, уходя за поворот, остался след от колес машины и ступней Игоря, которыми он цеплялся за дорогу, руками очевидно уперевшись в капот машины, Яша довел меня до подъезда, чтобы я не окоченел от холода, а сам пошел за Игорем. Я чуть не заснул на перилле, а потом увидел батарею возле лифта обняв которую и уснул, пока Яша не разбудил меня вернувшись держа под мышкой Игоря.